БеLLочка (de_te) wrote,
БеLLочка
de_te

Вот... Погода там именно такая.. без гловы... крышу смыло дождем.. и тепло..

    Непогода пришла в воскресенье после мессы. Ночь была очень
душная, и еще утром никто не думал,  что  сегодня  может  пойти
дождь. Не успели мы, женщины, выйти из церкви и раскрыть зонты,
как подул тугой темный ветер, который одним мощным порывом смел
и  закружил  пыль  и  сухую  майскую кору. Кто-то рядом со мной
сказал:
    -- Будет дождь.
    А я уже  это  знала.  Почувствовала,  когда  мы  вышли  на
паперть  и  меня  вдруг  пронизала  дрожь  от ощущения какой-то
вязкости внутри. Мужчины заспешили  к  ближайшим  домам,  одной
рукой придерживая сомбреро, другой -- прикрывая лицо платком от
поднятого  ветром  облака  пыли.  А потом хлынул дождь, и небо,
серое и студенистое, заколыхалось  совсем  близко,  над  самыми
нашими головами.
    Остаток  утра  мы  с  мачехой  провели,  сидя  в  галерее,
довольные, что дождь оживит розмарин и туберозы, изнывающие  от
жажды  в  своих  ящиках  после  семи месяцев летнего зноя с его
раскаленной  пылью.  В  полдень  земля  перестала  блестеть,  и
свежий,  бодрящий  запах  дождя  и розмарина смешался с запахом
взрыхленной почвы,  вновь  пробуждающихся  растений.  Во  время
обеда отец сказал:
    -- В мае дождь -- значит, засухи не будет.
    Мачеха,  улыбающаяся,  словно пронизанная светящейся нитью
нового времени года, сказала мне:
    -- То же самое и в проповеди говорилось.
    И мой отец улыбнулся,  и  пообедал  с  аппетитом,  и  даже
посидел потом в галерее -- было видно, что ему хорошо. Он сидел
молча,  с  закрытыми  глазами,  но  не спал, а как будто грезил
наяву.
    Дождь лил весь день, не усиливаясь, но и не затихая.  Звук
воды,  падающей на землю, был монотонным и спокойным, казалось,
что мы весь день едем на поезде. Но мы даже  не  заметили,  как
глубоко  дождь  проникает  в  наши  чувства.  На  рассвете  в
понедельник,  когда  мы  затворили  дверь,  чтобы  укрыться  от
резкого,  стылого  холодка,  которым тянуло из патио, наши души
уже наполнились дождем доверху. А позже, утром -- потекло через
край. Мы с мачехой снова смотрели на наш сад. Бурая  и  твердая
майская  земля  превратилась  за  ночь  в темное вязкое месиво,
похожее  на  дешевое  мыло.  Между  цветочными  ящиками  бежали
быстрые ручейки.
    -- Теперь уж они напились досыта, -- сказала мачеха.
    И  я  увидела,  что она больше не улыбается и ее вчерашнее
оживление сменилось серьезностью и усталостью.
    -- Наверно, -- сказала я,  --  надо,  чтобы  работники  на
время дождя перенесли их в коридор.
    Так  и сделали, а дождь все рос и рос огромным деревом над
другими деревьями. Отец  сел  на  то  же  место,  где  сидел  в
воскресенье  после  обеда,  но ни словом не упомянул о дожде, а
сказал только:
    -- Плохо спал эту ночь, проснулся ни свет ни заря от  боли
в пояснице.
    И  остался  сидеть там, у самой решетки, положив вытянутые
ноги на стул, повернувшись лицом к пустому саду.  Только  днем,
отказавшись от обеда, отец подал голос:
    -- Похоже, что этот дождь никогда не кончится.
    И  я вспомнила месяцы жары. Вспомнила август, нескончаемое
оцепенение сиест, когда мы  умирали  под  бременем  томительных
часов  в  одежде,  облепившей потное тело, а снаружи доносилось
глухое и назойливое гуденье этих часов, которым не было  конца.
Я  смотрела  на  мокрые стены -- щели между досками стали шире.
Смотрела на наш  маленький  сад,  впервые  пустой,  и  на  куст
жасмина у стены сада -- память о моей матери. Смотрела на отца,
который  сидел в качалке, подложив под больную спину подушку, и
его  печальные  глаза,  заблудившиеся  в  лабиринте  дождя.  Я
вспомнила  августовские  ночи,  в  чьем  наполненном  чудесами
молчании не слышишь ничего кроме скрипа планеты,  тысячелетиями
вращающейся  вокруг  своей заржавелой, несмазанной оси. И вдруг
меня охватила невыносимая печаль.
    Дождь лил весь понедельник. Такой  же,  как  накануне.  Но
потом  стало  казаться,  будто он какой-то другой, потому что в
моем сердце происходило теперь что-то иное и очень  горькое.  Я
сидела вечером в галерее, и голос рядом сказал:
    -- Какой тоскливый этот дождь.
    Даже  не повернув головы, я поняла, что это сказал Мартин.
Я знала, что он говорит это, сидя около меня, говорит  все  тем
же  холодным,  безучастным голосом, который ничуть не изменился
после того хмурого декабрьского утра, когда он стал моим мужем.
С тех пор прошло пять месяцев, теперь я ждала ребенка, и Мартин
тут, рядом, говорил про тоскливый дождь.
    -- А по-моему, не дождь  тоскливый,  --  возразила  я.  --
Тоску наводят пустой сад и эти бедные деревья, которые не могут
уйти.
    Сказав  это,  я  повернула  голову,  чтобы  посмотреть  на
Мартина, но его уже  не  было,  и  только  чуть  слышный  голос
прошелестел:
    -- Похоже, что дождь решил никогда не кончаться.
    И  когда  я  посмотрела,  откуда  слышится  этот  голос, я
увидела рядом только пустой стул.
    На рассвете во вторник  мы  увидели  в  саду  корову.  Она
стояла  понурив  голову,  увязнув  в грязи, и в своей суровой и
упрямой  неподвижности  казалась  холмом  из  глины.  Все  утро
работники  палками  и  камнями пытались прогнать ее из сада, но
корова не двигалась с места, суровая, неприступная, с копытами,
увязнувшими в грязи, и с огромной,  униженной  дождем  головой.
Работники  не  оставляли  ее  в покое до тех пор, пока терпение
отца не истощилось.
    -- Оставьте ее, -- сказал он им. -- Сама  пришла,  сама  и
уйдет.
    После  полудня  от  сырости  стало  трудно дышать и начало
щемить сердце. Свежесть раннего  утра  быстро  превращалась  во
влажную  вязкую  духоту. Температура была ни высокая, ни низкая
-- температура  озноба.  Ноги  в  туфлях  потели.  Трудно  было
решить,  что  неприятнее  --  когда  кожа открыта или когда она
соприкасается с одеждой.  Все  в  доме  затихло.  Мы  сидели  в
галерее,  но  уже  не  смотрели на дождь, как в первый день, не
слышали шума падающей воды, не видели ничего,  кроме  очертаний
деревьев  в  тумане,  в  этот  безнадежный  тоскливый  вечер,
оставлявший на губах такой же привкус, с  которым  просыпаешься
после  того,  как  увидишь  во сне незнакомого тебе человека. Я
вспомнила, что сегодня  вторник,  и  подумала  о  близнецах  из
приюта  святого  Иеронима  --  слепых  девочках, которые каждую
неделю  приходили  к  нам  петь  простые  песни,  жалостные  от
горького  и  беззащитного чуда их голосов. Сквозь шум дождя мне
слышалась песенка слепых близнецов, и я представила  себе,  как
они сидят на корточках в своем приюте и дожидаются, когда дождь
кончится  и они смогут пойти петь. "Сегодня близнецы не придут,
-- думала я, -- и в галерее после сиесты не  появится  нищенка,
выпрашивающая каждый вторник веточку мяты".
    В  этот день порядок трапез нарушился. В час сиесты мачеха
дала всем по тарелке  простого  супа  с  куском  заплесневелого
хлеба,  а  до этого мы не ели с вечера понедельника -- и с того
же  самого  времени  мы,    наверно,    перестали    думать.
Парализованные,  одурманенные  дождем,  мы  покорно  и смиренно
подчинились буйству стихии. Только  корова  вдруг  зашевелилась
вечером:  внезапно  ее нутро сотряс глухой рев, и ноги увязли в
грязи еще глубже. Потом она застыла на полчаса --  словно  была
уже  мертвая,  но  не  падала,  потому что привыкла быть живой,
привыкла стоять под дождем в одном положении, и стояла  до  тех
пор,  пока тяжесть ее тела не перевесила эту привычку. И тут ее
передние ноги подогнулись; зад, блестящий и темный, был все еще
поднят в последнем предсмертном усилии, морда, с которой  текла
слюна,  погрузилась  в  темную жижу, и в медленной, безмолвной,
исполненной  достоинства  церемонии  смерти  корова  поддалась
наконец тяжести собственного тела.
    -- Вот до чего дошло! -- произнес кто-то у меня за спиной.
    Я  повернулась  посмотреть,  кто  это, и увидела на пороге
нищенку, приходившую но вторникам: несмотря  на  непогоду,  она
пришла, как обычно, попросить веточку лимонной мяты.
    Может  быть,  в  среду  я  бы  уже свыклась с этой дарящей
жутью, если бы не увидела, войдя в гостиную, что стол  подвинут
к  стене и на него нагромождена вся мебель, а у противоположной
стены, на сооруженном в ночь помосте, cтoят  баулы  и  ящики  с
домашней  утварью. Зрелище это вызвало во мне пугающее ощущение
пустоты. За ночь что-то произошло.  В  доме  царил  беспорядок:
работники,  голые  по  пояс  и  босые,  с  закатанными до колен
штанами, перетаскивали мебель. В выражении их лиц, в усердии, с
которым  они  работали,  угадывалась  ненависть  подавленного
бунтарства,  вынужденного  и  унизительного подчинения дождю. Я
двигалась без смысла, без цели. Мне казалось, что я болотистый,
безысходно  печальный  луг,  заросший  мхами,  лишайниками  и
мягкими,  осклизлыми  грибами,  всей этой отвратительной флорой
сырости и мрака. Я стояла в гостиной, созерцая раздирающую душу
картину нагроможденной на стол  мебели,  когда  услышала  голос
мачехи:  она  предупреждала,  что  я  могу  получить воспаление
легких. Только тогда  я  заметила,  что  вода  доходит  мне  до
щиколоток, что она разлилась по всему дому и пол покрыт толстым
слоем вязкой и мертвой воды.
    В  полдень еще только рассветало, а к трем часам пополудни
снова наступила ночь,  болезненная  и  ранняя,  все  с  тем  же
медленным,  монотонным  и безжалостным ритмом дождя в патио. Из
молчания работников, которые сидели, подобрав ноги, на  стульях
вдоль  стен,  покорные и бессильные перед лицом разбушевавшейся
стихии, выросли  преждевременные  сумерки,  тихие  и  скорбные.
Именно  тогда  начали  приходить  новости  с  улицы.  Никто  не
приносил их в дом -- они приходили сами, точные, непохожие одна
на другую, словно несомые жидкой  грязью,  которая  волокла  по
улицам  предметы  домашнего  обихода,  всевозможные вещи, следы
какой-то далекой катастрофы, мусор и трупы животных. Прошло два
дня, прежде чем в  доме  стали  известны  события  воскресенья,
когда  дождь  казался  еще  предвестником поры, посланной самим
провидением, -- и в  среду  новости  об  этих  событиях  словно
втолкнула  к  нам  сама  непогода.  Стало  известно,  что  вода
проникла внутрь церкви и та может скоро рухнуть. Кто-то, кому и
знать это было незачем, вечером сказал:
    -- Поезд с  понедельника  не  может  пройти  по  мосту  --
похоже, что река смыла рельсы.
    И  еще  стало  известно,  что  с  постели  исчезла больная
женщина, а теперь ее тело обнаружили плавающим в патио.
    Охваченная ужасом,  загипнотизированная  ливнем,  я  села,
поджав  под  себя  ноги, в кресло-качалку и устремила взгляд во
влажный, полный смутных предчувствии мрак. В дверном  проеме  с
лампой  в  вытянутой  вверх  руке  и  с высоко поднятой головой
появилась  мачеха.  Она  казалась  каким-то  давно  знакомым
призраком,  не  вызывающим  страха, потому что я разделяю с ним
его сверхестественность. Все так же, с высоко поднятой  головой
и лампой в вытянутой вверх руке, она, шлепая по воде в галерее,
подошла ко мне.
    -- Надо молиться, -- сказала она.
    И  я  увидела  ее лицо, сухое и потрескавшееся, словно она
вышла только что из могилы или создана из материи иной,  нежели
человеческая.  Она  стояла  передо  мной  с  четками  в  руке и
говорила:
    -- Надо  молиться:  вода  размыла  могилы,  и  несчастные
покойники плавают по кладбищу.
    По-видимому, я проспала этой ночью совсем немного, а потом
проснулась,  испуганная резким и острым запахом -- таким, какой
исходит от разлагающихся трупов. Я стала изо всей  силы  трясти
Мартина, храпевшего возле меня.
    -- Не чувствуешь? -- сказала я.
    И он спросил:
    -- Что?
    -- Запах,  --  сказала я. -- Наверно, это трупы плавают по
улицам.
    Мысль об этом повергла меня в ужас, но Мартин отвернулся к
стене и пробормотал хриплым и сонным голосом:
    -- Да брось ты свои выдумки!  Беременным  женщинам  всегда
что-нибудь мерещится.
    На  рассвете  в  четверг запахи пропали и исчезло различие
между  далеким  и  близким.  Представление  о  времени,  уже
нарушенное накануне, утратилось окончательно. Четверга не было,
вместо  него  было  нечто физически ощутимое и студенистое, что
нужно  было  раздвинуть  руками  для  того,  чтобы  пролезть  в
пятницу.  Мужчины  и  женщины  стали неразличимы. Отец, мачеха,
работники  были  теперь  фантастическими  раздувшимися  телами,
двигающимися в трясине дождя. Отец сказал мне:
    -- Не  уходи отсюда, пока я не вернусь и не расскажу тебе,
что происходит.
    Голос  его  был  далекий  и  неверный,  и,  казалось,  что
воспринимаешь  его  не  слухом,  а  осязанием  --  единственным
чувством, которое еще оставалось.
    Но отец не вернулся: он заблудился  во  времени.  И  когда
пришла  ночь,  я позвала мачеху и попросила ее проводить меня в
спальню. Ночь я проспала крепким и спокойным  сном.  На  другой
день  все  оставалось  прежним  --  лишенным  цвета, запаха, ни
холодным, ни теплым. Проснувшись, я перелезла с постели на стул
и замерла:  что-то  говорило  мне,  что  какая-то  часть  моего
сознания  еще  не  проснулась. Вдруг я услышала гудок, долгий и
печальный гудок  поезда,  спасающегося  бегством  от  непогоды.
"Наверно,  где-нибудь дождь кончился", -- подумала я, и, словно
отвечая на мою мысль, голос у меня за спиной произнес:
    -- Где-то...
    -- Кто здесь? -- спросила я, обернувшись, и увидела мачеху
-- ее длинная костлявая рука показывала на что-то за стеной.
    -- Это я, -- сказала она.
    И я спросила ее:
    -- Ты слышала?
    И она ответила, что да и что, должно быть, в  окрестностях
дождь  кончился  и  линию отремонтировали. А потом она дала мне
поднос с  дымящимся  завтраком,  от  которого  пахло  чесночным
соусом  и горящим маслом. Это была тарелка супа. Растерянная, я
спросила  у  мачехи,  который  час,  и  она  спокойным,  полным
усталости и безразличия голосом отозвалась:
    -- Наверно,  около  половины  третьего.  Несмотря  на все,
поезд идет без опоздания.
    Я удивилась:
    -- Половина третьего? Как же я могла столько проспать?
    И она ответила:
    -- Ты спала совсем немного. Сейчас не  больше  трех  часов
дня.
    И  я, дрожа, чувствуя, как тарелка выскальзывает у меня из
рук, спросила:
    -- Не больше трех?.. Ведь сегодня пятница?
    И она с леденящим душу спокойствием произнесла:
    -- Четверг, дочка. Пока еще всего лишь четверг.
    Не знаю, сколько времени пробыла я в этом сомнамбулическом
состоянии, в котором чувства  как  бы  перестали  существовать.
Знаю  только,  что после бессчетного множества часов и услышала
голос в соседней комнате:
    -- Теперь можешь перекатить кровать на эту сторону.
    Голос был  усталый,  но  это  был  голос  не  больного,  а
выздоравливающего. Когда он замолк, я услышала царапающий звук:
по  кирпичам  в  воде что-то двигали. Я застыла в напряжении, и
только позже  до  меня  дошло,  что  я  лежу.  Я  почувствовала
безграничную  пустоту,  почувствовала  трепещущее  и  яростное
молчание  дома,  немыслимую  неподвижность  всех  вещей,  и
почувствовала  вдруг, что сердце у меня превратилось в холодный
камень. "Умерла, -- подумала я, -- боже, я  умерла!"  Подскочив
на постели, я закричала:
    -- Ада! Ада!
    Бесцветный голос Мартина рядом со мной сказал:
    -- Тебя  никто  не  услышит  -- в доме никого нет, все уже
вышли.
    Только после этого я поняла, что дождь наконец кончился  и
воцарилось безмолвие, глубокая и таинственная тишина, блаженное
состояние  совершенства,  наверно,  очень  похожее на смерть. А
потом послышались шаги в галерее,  послышался  голос,  ясный  и
полный  жизни. Свежий ветерок подергал дверь, скрипнул в замке,
и что-то твердое и быстрое -- может быть, зрелый плод --  упало
на  дно  бассейна  в  нашем  патио.  В  воздухе  угадывалось
присутствие невидимого существа, улыбающегося в темноте.
    "Боже  мой,  --  подумала  я,  совсем  растерянная  от
перепутавшихся  часов и дней, -- сейчас бы я не удивилась, если бы меня вдруг позвали на мессу прошлого воскресенья".

Габриэль Гарсия Маркес..
Монолог Исабели, которая смотрит на дождь в Макондо. (с)

Товар сертифецирован ;)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments